Великая отечественная война стала для Музея тяжелым испытанием. Многие сотрудники пали смертью храбрых на фронте и погибли в осажденном Ленинграде.  Серьезно пострадало здание, попавшее под удар 4 авиабомб и 5 артиллерийских снарядов. Из 250 тысяч музейных предметов только 23 тысячи наиболее ценных были эвакуированы в Новосибирск. Основной объем памятников по-прежнему находился в хранилищах музея, а вместе с ними и часть сотрудников, из которых к 1942 году в живых осталось всего 8 человек. Вопреки всему, Музей выстоял и вернулся к жизни в кратчайшие сроки благодаря самоотверженной работе коллектива. Война, как любое тяжелое бедствие, оставила след из поврежденных, не обнаруженных и неопознанных памятников, работать с которыми пришлось уже следующим поколениям музейщиков.

Пока не установлена судьба предмета, его поиски не прекращаются. Расследования, которые ведут сотрудники музея, напоминают работу экспертов-криминалистов: они тщательно изучают документы, исследуют осколки и обломки, просматривают старые фотографии и даже обращаются к музейным легендам. Иногда необходимые данные по крупицам собирают несколько поколений сотрудников.  В альбоме представлены результаты некоторых таких расследований, а также истории, посвященные грустной и светлой памяти тех, кто не дожил до Победы.

История одного клинка

Красавец-клинок из дамасской стали, украшенный воронением, позолотой, орнаментами и предупреждающей надписью «Еду-еду не свищу, а доеду – не спущу!», был изготовлен в знаменитой мастерской при магазине офицерских вещей Петра Александровича Фокина на Караванной улице.

Предмет поступил в Этнографический отдел Русского музея 19 декабря 1918 года в составе собрания оружия известного коллекционера, военного историка, мецената и библиофила, генерала от артиллерии Павла Платоновича Потоцкого (1857–1938). Тогда, в условиях Гражданской войны, новая советская власть должна была контролировать наличие оружия у населения, поэтому 10 декабря 1918 года был издан декрет «О сдаче оружия». Чтобы сберечь уникальные частные оружейные собрания, многие коллекционеры передавали их в музеи. Однако на этом приключения нашего клинка не закончились.

Серьезное испытание выпало на его долю 23 сентября 1924 года, когда музейные хранилища, располагавшиеся в подвалах здания, пострадали во время сильнейшего ленинградского наводнения. Несмотря на все меры, предпринятые сразу после наводнения сотрудниками музея, в первую очередь реставраторами, для спасения коллекций, клинок необратимо пострадал от воды.

В начале Великой Отечественной войны клинок не был включен в число эвакуируемых предметов и остался в Ленинграде. 5 декабря 1941 года во время авиационного налета в здание музея попала 500-килограммовая фугасная бомба, превратившая в развалины аванзал и разорвавшаяся в хранилищах под ним. Клинок выбросило взрывной волной, он взлетел под потолок и вонзился в щель под капителью накренившейся колонны. Его согнуло от удара, а в дальнейшем по этому сгибу фрагмент клинка отломился и был утрачен. Мы, нынешние сотрудники, услышали эту историю от нашей старшей коллеги – Галины Николаевны Бабаянц (1930–2007). Она пришла в музей в 1953 году, когда здание ещё не было до конца восстановлено, и в нем продолжали работать люди, помнившие историю о клинке. Сохранилась и фотография 1941 года, на которой, пусть и не четко, видна колонна «с попавшей под основание капители в момент взрыва бомбы саблей». Со временем история о лихом клинке, ответившем угрозой «не спущу!» на фашистский удар, стала музейной легендой.

Галина Николаевна Бабаянц 

В судьбе некоторых музейных коллекций эхо Великой Отечественной войны звучит до сих пор. В 1928 году в собрание музея из Государственного музейного фонда поступили две коллекции акварелей и карандашных рисунков с изображениями видов и типов населения Кавказа, выполненных в 1840-х годах неизвестным художником. После войны 83 листа не были обнаружены, а причины их исчезновения оставались неясными для нескольких поколений сотрудников.

Ситуация начала проясняться в 2018 году, когда благодаря публикации З.У. Махмудовой «Образы Кавказа: музейные раритеты XIX века» стало известно, что часть работ в 1976 году поступила в собрание Государственного Русского музея от частного лица. Судьбу других листов удалось восстановить в 2025 году. В архиве этнографа-кавказоведа Е.Н. Студенецкой был выявлен черновик письма 1968 года. Из него следовало, что некоторые рисунки обнаружились на экспозиции Литературного музея Института русской литературы АН СССР. Руководство этнографического музея просило оформить их как переданные Институту во временное пользование и вернуть остальные, однако письмо, по-видимому, так и не было отправлено. В настоящее время в результате совместной работы сотрудников двух музеев удалось подтвердить, что рисунки, поступившие в собрание Литературного музея сразу после войны, действительно происходят из коллекций Государственного музея этнографии, пропавших в 1941 году.

Письмо проливает свет и на обстоятельства утраты. В конце июня 1941 года в г. Пушкине, в Екатерининском дворце, должна была начать работу Общегородская Лермонтовская выставка, приуроченная к 100-летию со дня смерти поэта. Рисунки из музея этнографии организаторы планировали показать в разделах, посвящённых кавказским произведениям М.Ю. Лермонтова. Начало войны сорвало открытие выставки, а в условиях эвакуации и последующей оккупации г. Пушкина экспонаты затерялись.

Война разделила некогда единый комплекс рисунков между тремя учреждениями. Обнаружение их стало важным открытием и большой радостью для сотрудников нашего музея.

Евгения Николаевна Студенецкая

История о Леониде Васильевиче Костикове и его коллекции

В победном мае 1945 года в Государственный музей этнографии (ГМЭ) из Ленинградского городского треста скупочно-комиссионной торговли «Ленскупторг» поступило обширное собрание русской народной игрушки (более 1200 предметов). Это были глиняные, деревянные, картонные, гипсовые и фарфоровые игрушки, а также тканевые куклы из Вятской, Нижегородской губерний, Московской и Воронежской областей, разные по стилю и традиции изготовления, но объединенные радостным настроением игры и детства.

В документах, сопутствовавших поступлению предметов в ГМЭ, значилось, что коллекции принадлежали «бывшему сотруднику музея Л.В. Костикову», погибшему в годы блокады Ленинграда.

Леонид Васильевич Костиков (1877–1942) – выпускник физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета по естественному разряду – начал сотрудничество с музеем (в то время – Этнографическим отделом Русского музея (ЭО РМ)) практически с начала его деятельности. В 1903–1904 годах он трудился регистратором коллекций, а затем, в 1910 году, стал внештатным хранителем. С этого времени Л.В. Костиков ездил в экспедиции по Русскому Северу, собирал коллекции для музея и изучал традиционный быт населения. Его внимание привлекли народные игрушки. Уже вернувшись в Санкт-Петербург он писал архангельскому исследователю Вячеславу Григорьевичу Бельтюкову, с которым познакомился в экспедиции, прося приобрести для него «деревянные детские резные игрушки самих крестьян – куклы панки и кони <…> оне так понравились мне, и ввиду того, что <…> оне друг на друга не похожи… я, не задумываясь, возьму их хотя бы и две сотни». Увлечение русской народной игрушкой сопровождало Л.В. Костикова всю жизнь, даже когда в середине 1920-х годов он переключился с изучения Русского Севера на народы, населяющие Якутскую АССР, и позднее, когда после увольнения из ЭО РМ в 1931 году он работал сотрудником академического Института по изучению народов СССР, а с 1939 года – Ботанического института АН СССР. Обстоятельства смерти Л.В. Костикова неизвестны, мы можем лишь предположить, что его жизнь унесла первая, страшная блокадная зима 1941–1942 годов. Однако его коллекция, собранная с любовью, сохранилась, и её поступление в мае 1945 года в музей стало символом торжества жизни и радости над смертью и скорбью.

История, рассказанная одним портретом

Музейное собрание постоянно пополняется. Прежде чем предмет станет памятником музейного фонда, он проходит регистрацию: эксперты его осматривают, измеряют, фотографируют, подробно описывают и присваивают номер. В 2025 году в музей поступила коллекция графики ленинградской художницы Евгении Константиновны Эвенбах, включающая несколько гравюр с портретами представителей народов Севера. На одном из них была авторская пометка: «Аким Самар». У исследователей возникли вопросы: кто такой Аким Самар и что связывало его с Евгенией Константиновной?

Е.К. Эвенбах родилась в 1889 году в Кременчуге и с самого детства мечтала рисовать настолько, что в 1910 году не побоялась уехать в Санкт-Петербург, в школу Общества поощрения художников к Н.К. Рериху. На жизнь и обучение она зарабатывала, давая уроки французского языка. Летние каникулы 1911 и 1913 годов Е.К. Эвенбах провела в самостоятельных экспедициях по Екатеринославской губернии, где знакомилась с традиционным крестьянским искусством и бытом, много рисовала. Начавшаяся в 1914 году мировая война застала ее в Иркутске, куда она приехала к отцу. Художница окончила курсы сестер милосердия и поступила на работу в госпиталь, где несколько месяцев трудилась в тифозных бараках. Затем она ненадолго вернулась в Петербург, а в 1916 году отправилась сестрой милосердия на фронт. К обучению Е.К. Эвенбах смогла вернуться только в 1918 году. Училась у художника К.С. Петрова-Водкина, несколько лет занималась реставрацией фресок в Великом Новгороде. В 1923 году начался «книжный» этап в творчестве Евгении Константиновны. Среди книг, которые она иллюстрировала, было много детских. В начале 1930-х годов Е.К. Эвенбах оказалась в числе художников нового издательства «Учпедгиз». Работа над букварями для народов Севера стала новым вызовом для художницы. Чтобы достоверно проиллюстрировать быт северян она отправилась в отдаленные поселки народов Амура – труднодоступные нетронутые места. Вернувшись в Ленинград, она продолжила создавать серию портретов студентов Института народов Севера. Вероятно, именно здесь она познакомилась с нанайским юношей по имени Аким, влюбленным в поэзию А.С. Пушкина,  и восторженно принимавшим перемены, происходящие в жизни страны и родного народа.

Аким Дмитриевич Самар родился в 1916 году в стойбище Кондон. Он рос обычным нанайским мальчиком, рыбачил и охотился с отцом. В начальной школе отучился всего год, подростком начал работать в колхозе. В 1932 году любознательного юношу направили в Хабаровск на курсы педагогических работников. Тогда и начался творческий путь первого нанайского поэта. С 1933 года Аким учительствовал в начальной школе села Найхин, писал, собирал предания и сказки родного народа. В 1936 году он уехал учиться в далекий Ленинград в Институт народов Севера. На ленинградский период приходится расцвет творчества молодого поэта. В издательстве «Учпедгиз» в 1938 году вышел первый сборник его стихов «Песни нанайца» на нанайском и русском языках, с иллюстрациями автора. Подробностей сотрудничества молодого поэта и ленинградской художницы в настоящий момент найти не удалось, но точно известно, что первые варианты гравюр с портретом Самара были созданы в 1939 году, а в 1941 в издательстве «Учпедгиз» вышла повесть Акима Самара «Сын бедняка», которую иллюстрировала Е.К. Эвенбах. Нанайский поэт стал первым членом Союза писателей из числа народов Севера. В 1941 году молодой педагог успел вернуться в родные места, но уже в феврале 1942 года ушел на фронт. Через год Аким Дмитриевич Самар погиб под Сталинградом.

Евгении Константиновне судьба уготовила долгий век. Художница пережила блокаду в Ленинграде, была эвакуирована на Алтай, а в 1946 году вернулась из эвакуации в город на Неве и продолжила работу. Судя по сохранившимся свидетельствам, она неоднократно возвращалась к образу Акима Самара. Портрет, оказавшийся в собрании музея, датирован 1967 годом, это уже не литография, как первые гравюры, а офорт, но на нем все тот же юноша в полосатом галстуке задумчиво сидит под деревом.

Биограф Е.К. Эвенбах В.С. Матафонов цитирует художницу: «Честность, нетронутость, самоотверженность, привязанность, доверие, преданность, тяга к знанию, к новому. И любовь, и знание своего национального (Аким Самар, Юрий Рытхеу). На меня знакомство с северными народами и их искусством оказало большое влияние...»